«Диалог»  

Введите ваш запрос для начала поиска.

РОССИЙСКО-ИЗРАИЛЬСКИЙ АЛЬМАНАХ ЕВРЕЙСКОЙ КУЛЬТУРЫ
 

Главная > Архив выпусков > Выпуск 7-8 (Том 2) > Архивы, воспоминания

 

Елена АКСЕЛЬРОД (Израиль)

ЧУВСТВО ЖИЗНИ

Меир (Марк) АКСЕЛЬРОД (1902-1970)

Жизнь начиналась с изгнания. Во время Первой Мировой войны евреев выселяли из прифронтовой полосы - мол, из-за близости языков они могут сотрудничать с немцами. Пришлось тронуться с насиженного места и семье Аксельрод, выдворенной из белорусского местечка Молодечно. До войны братья Меир, Зелик и Залман помогали отцу возить по местечку тележку с пивом, приобщались к учености в хедере, а по вечерам, таясь от отца, Меир делал первые рисунки, Зелик сочинял первые стихи. И рисунки, и стихи, попавшись на глаза отцу, безжалостно уничтожались (заметим в скобках, что разрушение, уничтожение и в прямом, и в расширительном смысле всегда сопровождало братьев).

В 1914 г. после многомесячных скитаний по России семья оседает в городе Тамбове, где двенадцатилетний Меир, кое-как преодолев сопротивление отца, берет первые уроки рисования у В.Н. Перельмана, в 1917 г. там же поступает в только что открытую рисовальную школу. Когда, возвращаясь в Белоруссию, семья добралась до Минска, Меир стал зарабатывать на жизнь рекламными плакатами для кино, был мобилизован и служил чертежником в Управлении связи Красной Армии, после войны преподавал рисование в средних школах Минска.

В 1921 г. тридцать шесть работ Аксельрода впервые экспонировались - на выставке Белорусских художников в Минске - и были замечены. С папкой рисунков и запиской Давида Штеренберга - еще недавно высокопоставленного чиновника по делам изобразительных искусств - молодой художник отправляется в Москву поступать в знаменитый Вхутемас, художественный институт, славившийся высоким уровнем преподавания. Учебный год давно начался. Невероятно, но раскрыв свою папку на заснеженном дворе института и показав работы профессору Фаворскому - бородатому человеку в валенках, которого поначалу принял за дворника, - Аксельрод стал студентом графического факультета, а вскоре и одним из самых даровитых, самых любимых учеников Фаворского. Правда, от гравюры, в которой он делал значительные успехи, от черно-белой графики молодой художник стал понемногу отходить, увлекшись живописью, цветом. Еще студентом он вступил в московское общество художников «4 искусства», в котором состояли известные мастера старшего поколения: Д. Штеренберг, Р. Фальк, П. Кузнецов, К. Петров-Водкин, М. Сарьян, П. Митурич, А..Родченко. Члены общества - многие из них преподавали во Вхутемасе - на своих выставках отводили молодому художнику целую стену, где он мог экспонировать все, что захочет. Впоследствии его уже никто так не баловал. В 20-х - начале 30-х гг. работы Аксельрода выставлялись в Голландии, Швейцарии, Англии, Франции, Германии, Австрии, Норвегии, Америке. Правда, ни в одной из этих стран ему побывать не довелось, до конца своей жизни он ни разу не выезжал заграницу. Счастливая пора в его художнической судьбе быстро миновала, хотя по характеру он оставался счастливым человеком - удовлетворение давала сама работа. М. Аксельрод родился слишком поздно (или слишком рано), его учителя учились и подолгу жили во Франции, к 20-м гг. их имена уже были широко известны. Но Аксельрод, как многие художники его круга и поколения, увлеченно следившие за творчеством мастеров Ecole de Paris, парижского воздуха так и не вдохнули. Они были изгнаны из мировой культуры, а, вернее, не имели возможности быть вовлеченными в нее. Из российского искусства их тоже изгоняли. Времена наступили отнюдь не вегетарианские. Об Аксельроде еще успели написать восторженные статьи тонкие искусствоведы Абрам Эфрос и В. Сидоров, он еще успел создать свою теперь известную галерею портретов еврейской бедноты, стариков и детей, запечатлеть на своих листах и холстах трагедию переселенцев, войну и погромы («Это были не просто острые характеристики типов еврейской бедноты - это было проникновение в самую сущность национального характера» (Г. Филипповский). Те же особенности отличали и оформленные им в 20-х гг. книги, в том числе «Историю моей голубятни» И. Бабеля.

Художник успел дважды съездить в Крым (в 1930 и 1931 гг.) в еврейскую сельскохозяйственную коммуну Войо-Ново, где увлеченно работал над большой серией акварелей и гуашей «В степи», завершенную картиной «Красный обоз». Впоследствии большинство энтузиастов этих разогнанных «коммун» погибли кто на фронте, кто в сталинских или гитлеровских лагерях.

В середине 30-х гг., с воцарением идеологизированной пошлости и мертвечины, поименованной социалистическим реализмом, началась охота на ведьм, оголтелая травля всего живого и самобытного. Ярлык «формализм» (никто толком не знал, что скрывается за этим словечком) навешивался церберами от искусства на все, не отвечавшее требованиям социального, партийного заказа. Ясно, что излюбленные персонажи Аксельрода, его свободная, непосредственная манера никак не отвечали этим требованиям. И «заказанные» критики во всю стали обличать его за «формализм», «пессимизм», однажды даже обозвали «уныло трактованным». На самом деле ни в его характере, ни в его искусстве не было никакого уныния. Был трагизм, был драматизм и был праздник, счастливая неутомимость, одержимость своим даром. От газетных и журнальных поношений просто отмахивался. В дружном хоре бичевателей затерялся одинокий голос Абрама Эфроса, написавшего в 1938 г.: «У нас есть общая вина перед одним молодым графиком, и она не исправлена. Я говорю об АКСЕЛЬРОДЕ. В художественных кругах его знают, но не так, как надо. Он имеет право на много большее...У зрителей же, у публики его известность едва осмысленная. Это неправильно и губительно. Аксельрод находится сейчас в такой полосе, что от внимания к нему, его поддержки зависит самое тонкое и самое интимное в созревании его сил. Силы же эти очень значительны. Давно не было такого явного и надежного графического дарования». Однако «внимания и поддержки» не было уже больше никогда. От реальности трудно было отмахнуться. На выставки работы не принимали, семья бедствовала, приходилось искать случайные заработки. Те качества искусства Аксельрода, которые совсем недавно так высоко оценивались критиками, стали причиной его неприятия и отторжения. «Для тех, кто занимался графикой, он был слишком живописен, свободен пластически, а для тех, кто занимался живописью - это наброски, хотя и цветом. Для живописца это была недостаточно «живопись», слишком что-то легкое и по материалу, и по приему, по беглости, с которой это было выполнено» (Ю. Герчук).

В пылу «борьбы с формализмом» были разогнаны творческие объединения (в том числе и «4 искусства»), создан единый Союз художников для контроля и «руководства», объявлен как единственно возможный и правильный общесоветский стиль.

Впрочем, еще не успели закрыть белорусский, украинский, московский Еврейские театры, и можно было воссоздавать разрушенный мир своего детства и юности, оформляя спектакли: пейзажи ушедших местечек - в эскизах и макетах декораций, нравы ушедших людей - в эскизах костюмов.

Опустился железный занавес - поднялся занавес театральный. Графики и живописцы, еще недавно не помышлявшие о сценографии, пришли в театр. Театральное искусство, по природе своей условное, давало глоток свободы и возможность заработка задыхающимся в тисках цензуры голодным художникам. Еврейские театры создали естественную нишу для живших внутри идишистской культуры Тышлера и Фалька, Рабиновича и Альтмана, Лабаса и Аксельрода. До уничтожения этих театров оставалось почти двадцать лет - за это время были созданы сотни театральных эскизов, ставших в наше время украшением коллекций многих музеев. Более того, и сами спектакли мы можем себе представить лишь на основании этих эскизов - ведь фото и видео-хроники почти не осталось, а декорации давно сожжены...

Уже в первых постановках художника («Жакерия» Мериме в двух театрах в Белоруссии в 1930 и 1931 гг.) стали видны принципы Аксельрода-сценографа. Его декорации не иллюзорны. Он ищет образ через конструкцию, оживляя ее строго отобранными по форме, цвету и фактуре деталями. Художник рисует множество цветных эскизов - беглых и обобщенных - и в работе над ними находит ключ к решению спектакля. По свидетельствам режиссеров, работавших с Аксельродом, от его декораций подчас зависел образ спектакля, его режиссерская разработка. Темпераментный и острый портретист, Аксельрод создавал чрезвычайно выразительные театральные костюмы. Костюмы в его эскизах - это не просто одежда на безликих манекенах, костюм всегда «привязан» к конкретному исполнителю, к его пластике, движению, жесту.

В 1933 году искусствовед Абрам Эфрос, когда-то познакомивший Марка Шагала с Алексеем Грановским, познакомил Меира Аксельрода с Соломоном Михоэлсом. Режиссер пригласил Аксельрода оформить «Меру строгости» Бергельсона, - спектакль о приходе революционной власти в еврейское местечко. «В этой работе, - писал Михоэлс, - театр ставил перед собой задачи критической переоценки всего накопленного в прошлом творческого опыта. ГОСЕТу хотелось создать спектакль сугубо современный...» Аксельрод, выросший в местечке, очень точно отбирает выразительные средства, почти отказывается от цвета - монохромная архитектура местечка подчеркивает напряженность драматургических коллизий. При такой суровости декораций контрапунктом звучат лиричные и забавные образы персонажей. Эти эскизы смотрятся в одном ряду со станковыми портретами Аксельрода, нисколько не проигрывая им.

В какой-то мере, с середины 30-х годов, в спектаклях, поставленных в Минском Госете Аксельрод шел в противоположную сторону от развития театра - как русского, так и еврейского. В советском театре под давлением адептов соцреализма развивался бытовизм, натуралистичность декорационных решений, для еврейских же театров была характерна повышенная экспрессивность, фантасмагоричность образов, обилие грима, «местечковый гротеск». Аксельрод, всегда стремившийся в искусстве к простоте и скромности, создает и в театре ту особую лиричную атмосферу, которая так характерна для его станковых вещей.

Спектакль по Шолом-Алейхему, созданный уже в годы войны в украинском ГОСЕТе - «Заколдованный портной» (режиссер - Гольдблат) - стал вершиной среди сценических работ художника. Как прежде в «Тевье» художник выстроил портал, по которому ходил занавес. С портала объемные козочки наблюдали за вращением трагикомической карусели, поворачивающейся на сценическом круге то корчмой, то синагогой, то лунным местечковым пейзажем. Изобретательность конструктивного решения дополнялось музыкальностью решения цветового. Художественный руководитель Белорусского ГОСЕТа М. Рафальский писал:

«Какой удивительный художник этот Аксельрод! В нем сочетаются точность и лиризм, романтик и поэт. И что совершенно поразительно - он избежал влияния Шагала, работая, в сущности, с тем же миром образов». В театральных работах Аксельрода быт, как и у Шагала, тоже часто трансформируется в сказку, но трансформация эта происходит по другим законам. В искусстве Аксельрода нет литературной составляющей - взаимосвязи конструкции и цвета прорастают в надбытовые пространства.

Последняя театральная работа художника «Их леб» Пинчевского была посвящена событиям только что закончившейся войны (режиссер - Гольдблат). На черном суперзанавесе, закрывавшем декорацию, было выведено «Ам Исраэдь хай!» Выжившие в Катастрофе зрители вставали, увидев эту надпись. Предусмотрительные власти, во избежание неприятностей, постановили занавес снять, надпись заменить...

Наступали последние мгновения жизни еврейских театров. Вскоре они будут закрыты, их руководителей убьют или посадят, а для еврейских художников останется единственная возможность заработка - иллюстрации для издательства «Дер Эмес», которое просуществует еще несколько лет. Аксельрод много работает в книжной графике с таким же кругом авторов и тем, что и в театре. Его иллюстрации к «Жакерии», «Тевье-молочнику», «Заколдованному портному» создавались одновременно с театральными декорациями. Можно проследить взаимное влияние станковых произведений, иллюстраций и театральных работ. (Кстати, выставка театральных работ Аксельрода « Приглашение в местечко» вскоре открывается в Иерусалимском музее и архиве театра им. И. Гура.)

Вторая Мировая война - общая и личная трагедия. В начале 1941 года в Минске был арестован, а в начале войны расстрелян брат художника - еврейский поэт Зелик Аксельрод. В Минском музее сгорели картины Меира Аксельрода. Остались только несколько эскизов к картине «Белопольская оккупация», которые сами по себе представляют художественную ценность и ныне хранятся в музеях. Позже художник не писал крупноформатных композиций, хотя всегда стремился к большой форме - задуманные картины требовали не только внутренней, но и житейской независимости, свободы от обстоятельств. Кроме того, их просто негде было писать - не в семиметровой же каморке, заваленной акварелями, гуашами, рисунками, эскизами иллюстраций, папками с рукописями жены. Не погрешив против себя, можно было заниматься книжной графикой (когда заказывали иллюстрации), расписыванием потолков и стен (в «бригаде» Фаворского). С удовольствием и полной отдачей Аксельрод иллюстрировал Шолом-Алейхема и других еврейских авторов, лучшие иллюстрации, хранящиеся нынче в музеях, выполнены в 1948 году, до трагедии Еврейского Антифашистского комитета. Позже приходилось бороться с требованиями редакторов, которые раздражали, тяготили, мешали воплотиться замыслу. Иллюстрированное издание собрания сочинений Давида Бергельсона сорвалось, не удалось опубликовать иллюстрации к книге жены художника Р. Рубиной.

Еврейская тема была изгнана, тысячи работ, написанных, нарисованных на оборотах плакатов, обоев (не было денег на бумагу и картон), теснились в папках, забытые, никому не показанные до того самого времени, пока комиссия по наследию художника после его смерти в 1970 году не извлекла их на свет Божий, поражаясь обилию брошенных шедевров.

Сам художник при жизни выставил некоторое количество своих ранних работ в 1966 году на групповой выставке в Москве (Аксельрод, Горшман, Лабас), которой три художника-еврея добивались много лет, с самой «оттепельной» поры, когда после 1956г. их работы стали понемногу принимать на общие выставки.

На групповой выставке явственно обнаружилось, что М. Аксельрод был еврейским художником, что даже его портреты 60-х гг. - образ еврейской духовности. Его моделями были Э. Ковенская, Р. Фраерман, Л. Славин, Е. Ржевская, О. Дриз, И. Рабин, Б. Слуцкий, В. Шкловский, А. Райкин, И. Волкенштейн... Еврейским художником Меир Аксельрод оставался всегда. Во время войны, в Алма-Ате он писал портреты еврейских писателей, бежавших из Польши, создал серию нервных, взволнованных композиций на тему Катастрофы. Он вернулся к этой теме в 60-е гг. в серии больших темпер «Гетто», где «звенящая сила цвета, напряжение бурных динамических контрастов... в большей мере, чем что-либо иное, создают атмосферу трагического разворота событий» (А. Каменский). О пейзажах Аксельрода, представленных на этой выставке, А. Каменский писал: «...Это всегда откровенные, доверительные беседы с природой, которая под его кистью обретает одушевленность человеческого голоса. Художник находит здесь удивительно емкие, всякий раз неповторимо-оригинальные живописные эквиваленты людских настроений... Можно сказать, что пейзажи Аксельрода - тоже своего рода портреты, портреты настроений, размышлений, чувства жизни». Это чувство жизни, противопоставление гармонии надвигающемуся хаосу преобладает в самых трагических работах художника.

В последние годы жизни Меир Аксельрод работал над ностальгической серией пейзажей «Воспоминания о cтаром Минске». Этих работ он на выставках не увидел. Они были экспонированы, как и многие другие листы, только на его больших посмертных выставках в Москве, в Ленинграде, в Тбилиси, в Нью-Йорке, в Лондоне, в Дорстене, в израильских музеях Яд Вашем, Эйн Харод, в музее русского искусства в Рамат-Гане. При жизни Аксельрод не удостоился ни одной персональной выставки.

«Многие работы Аксельрода приобретены музеями, в том числе крупнейшими собраниями - Третьяковской галереей, Русским музеем, Музеем Изобразительных искусств им. Пушкина.... Между тем наше знакомство с творчеством этого художника остается и теперь еще не полным, выборочным. Он был очень продуктивен, неутомим, и количество оставленных им произведений далеко превосходит возможности одновременного показа даже на самой обширной выставке. И притом среди многих сотен оставленных им листов нет, в сущности, работ малоинтересных, случайных...», - писал Ю. Герчук.

Меир Аксельрод, которому советская действительность не позволила заявить о себе в полную меру, знал в жизни одну страсть - работу, но не мог не страдать от прижизненного забвения, невостребованности, хотя никогда об этом не говорил. Разве он мог представить себе, что его произведения будут храниться более чем в пятидесяти музеях и в бесчисленном количестве частных собраний, что о его творчестве будут написаны диссертации и монографии.

Назад >

БЛАГОДАРИМ ЗА НЕОЦЕНИМУЮ ПОМОЩЬ В СОЗДАНИИ САЙТА ЕЛЕНУ БОРИСОВНУ ГУРВИЧ И ЕЛЕНУ АЛЕКСЕЕВНУ СОКОЛОВУ (ПОПОВУ)


НОВОСТИ

Поздравляем нашего автора Керен Климовски (Израиль-Щвеция) с выходом новой книги. В добрый путь! Удачи!


ХАГ ПУРИМ САМЕАХ! С праздником Пурим, дорогие друзья, авторы и читатели альманаха "ДИАЛОГ". Желаем вам и вашим близким мира и покоя, жизнелюбия, добра и процветания! Будьте все здоровы и благополучны! Счастливых всем нам жребиев (пурим) в этом году!
Редакция альманаха "ДИАЛОГ"


ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ! ЧИТАЙТЕ НА НАШЕМ САЙТЕ НОВЫЙ 13-14 ВЫПУСК АЛЬМАНАХА ДИАЛОГ В ДВУХ ТОМАХ. ПИШИТЕ НАМ. ЖДЕМ ВАШИ ОТЗЫВЫ.


ИЗ НАШЕЙ ГАЛЕРЕИ

Джек ЛЕВИН

Феликс БУХ


© Рада ПОЛИЩУК, литературный альманах "ДИАЛОГ": название, идея, подбор материалов, композиция, тексты, 1996-2017.
© Авторы, переводчики, художники альманаха, 1996-2017.
Использование всех материалов сайта в любой форме недопустимо без письменного разрешения владельцев авторских прав. При цитировании обязательна ссылка на соответствующий выпуск альманаха. По желанию автора его материал может быть снят с сайта.