Главная > Выпуск 11 (2011/12 - 5771/72) > ПРОЗА > Николай ПРОПИРНЫЙ (Россия)
Николай ПРОПИРНЫЙ
Короткие рассказы
СМИРНЫЕ
ЛЮДИ
— Ну,
даже не знаю, я всегда считала, что Файнкихи — смирные, — задумчиво говорит
тетушка, когда разговор за столом заходит о каком-то из Валькиных подвигов.
Вообще говоря, чего бы тетушке и не
считать Файнкихов смирными, если у нее сорок с лишним лет перед глазами был
пример ее отца, моего деда. Он и в самом деле был человеком довольно тихим, и
кличка в семье была у него соответствующая — «Штиммер», молчун. Смирный был
человек. Ну, так он и мог себе это позволить — со своими плечами бывшего
портового грузчика. Мой двоюродный брат до сих пор вспоминает, как дед на даче
с удовольствием демонстрировал нам свою удаль, поднимая одной вытянутой рукой
до уровня плеча купленный у деревенских мешок с картошкой. А ведь ему было уже
за семьдесят. И уже после дедовской смерти мы нашли в кармане его любимого
дачного плаща тугой кистевой эспандер, нам, тринадцатилетним, поддававшийся с
трудом…
Кстати сказать, именно благодаря этим
двум своим качествам — смирности и силе, дед Шура, собственно, и оказался моим
дедом. А дело было так: волей случая бабушкин брат, сбежав (как он напрасно
надеялся) от женитьбы из Москвы, оказался в Одесском институте связи, где
неожиданно для окружающих близко сошелся со здоровенным молчаливым
студентом-евреем двенадцатью годами старше его. Они являли полную
противоположность друг другу — один столичный весельчак-балагур, прирожденный
лидер (не зря потом дослужился до генерала), энергичный организатор всего, от
студенческой пирушки до агитационного мероприятия, любимец романтических и не
слишком девушек; другой — уроженец местечка, хотя и недурен собой (если верить
бабушке, по приезде его в Москву невозможно было пройти с ним по улице: вагоновожатые,
каковыми в те годы были исключительно женщины, останавливали трамваи,
пораженные его непривычной для Москвы южной красотой), в тридцать с лишним еще
не женат и в общении с противоположным полом до смешного застенчив, замкнут,
мрачно упорен в поздней своей учебе…
Но, как бы то ни было, они умудрились
сделаться приятелями, причем младший как бы даже взял тихоню-старшего под
опеку. Правда, потом потребовал за это ответной услуги — когда в Одессу
навестить старшего брата, а заодно и отдохнуть у моря приехала
сестра-студентка, он, отрадовавшись короткое время, сбагрил ее на широкие плечи
товарища и вновь предался радостям приморской жизни. Будущий генерал мог быть
спокоен: когда рядом с его симпатичной сестрой на пляже располагался беззвучной
скалой Шмерель Файнких, у разбитных молодых одесситов моментально отпадала
охота пофлиртовать.
Моя будущая бабушка злилась на своего
немого телохранителя — что же это такое, в самом деле, ни себе, ни людям?! Но в
Москву она вернулась уже вместе с ним. А еще спустя некоторое время они стали
мужем и женой — но это уже совсем другая история…
Гедалий
Но вот уж кого даже с натяжкой нельзя
было назвать смирным, это дедовского старшего брата Гедалия, Гришу. Когда
сделалась революция, он сразу принял ее и с живостью вошел в ее плоть. Ближе
всего — и идейно, и территориально оказалась ему полувольница Котовского.
Украина пылала, города и местечки переходили из рук в руки: красные, белые,
зеленые, жовто-блакитные, разноцветно-иностранные… Однажды Гришину родную Кодыму захватили
петлюровцы. Согнали всех обнаруженных евреев в яр и собирались расстрелять, но
отвлеклись на пьянство и грабеж. Одному пареньку — двоюродному брату моего
будущего деда — удалось выбраться из небрежно окруженного оврага и добежать до
соседнего местечка, занятого котовцами. И первым, кто ему попался на глаза, был
Гедалий. На нескольких тачанках котовцы во главе с Гришей влетели в городок.
Петлюровцы частью были перебиты, частью бежали, спасенные евреи выбирались по
узенькой тропинке из яра. Среди них был и владелец местной торговли
обувью-одеждой. Заметив его, Гедалий потребовал незамедлительно и, разумеется,
даром одеть-обуть героических пролетарских бойцов. Присутствующих и не только.
— Гриша, — взмолился спасенный
торговец, — те грабят, эти грабят, теперь вы грабите. Своих же грабите!
— А я тебе не свой, буржуй! — отвечал
Гриша.
И приказал расстрелять земляка. После
экзекуции пролетарские герои забрали все, что им требовалось, и ускакали
навстречу новым подвигам.
Кончил жизнь Гедалий, как и многие подобные ему пассионарии, в годы большого
террора. Он был расстрелян как ярый троцкист, и это, наверное, один из
редчайших случаев, когда обвинение соответствовало истине: Гриша действительно
был искренним поклонником и сторонником опального наркомвоенмора…
Как бы то ни
было, история — так или сяк — за все платит сполна…
Дядя Сема
Кстати, и
Сема, один из младших братьев деда, и единственный, кого я знал, хотя и далек
был от жутковатой лихости Гедалия, смирным человеком отнюдь не был, правда, в
своем роде. В ранней юности, кстати, он как-то раз даже оказался жертвой
«смирности» старших братьев. Когда у третьего по старшинству из братьев, Муни,
родился сын Валька — речь о котором впереди — и всем «взрослым» понадобилось
идти куда-то по делам, Сему попросили присмотреть за младенцем. Он,
естественно, отказался — дело-то молодое, а тут за каким-то сопливым плаксой
приглядывать! Тогда трое старших, ни слова не говоря, замотали его в одеяло и
привязали к креслу-качалке, а к ноге его приспособили бечевку, другой конец
которой прикрепили к люльке. И ушли…
Дядя Сема жил в Одессе на улице
Чичерина (бывшая и теперь опять Успенская) со своей женой тетей Маней в одной
из квартир дома, выстроенного еще до революции тетиманиным отцом. Сын его Толя
давно перебрался в США, где успешно занимался строительным бизнесом, дочь Лора
с мужем работали в другом городе, а любимая внучка — Лорина дочь — с мужем
уехали в Израиль. Впервые я увидел Сему, приехав в Одессу в 1988-м. Пройдя
маленький квадратный двор и поднявшись на галерею, я позвонил в дверь угловой
квартиры с потемневшей медной табличкой. Дверь открылась, и на пороге я увидел
невысокого старичка с копной белоснежных волос, как у артиста Катина-Ярцева в
роли столяра Джузеппе. Но ярко-голубые глаза были совершенно молодыми.
— Ха! Племянник! Заходи! Вино пьешь? —
у дяди Семы были все дефекты дикции, которые только можно себе представить.
— Пью, если наливают…
— Ха! Конечно, налью! Ма-а-аня!
Вышла тетя Маня, маленькая,
сгорбленная. И тоже с очень молодыми смеющимися глазами. Только черными. Дядя
Сема исчез в крохотной кухоньке. «Так, Маня, где вино?! То, самодельное, этого
года, пусть попробует! Я нарежу сыр. Сыр с рынка! Вот хлеб, свежий. Ты, Маня, сядешь
туда, на диван. А я здесь с племянником!» Глаза Мани смеялись... Сема шутил,
рассказывал забавные истории из прошлого — как, еще не сняв после войны
офицерскую форму, пытался продать попавшие к нему, один Бог ведает как, куньи
шкурки… «Да ты афери-и-ст…» — со смесью удивления и восхищения говорила тетя
Маня. Истории продолжались. Сема
рассказывал, как ездил в Москву выбивать что-то в главке, на какие ухищрения
приходилось ему идти, чтобы это что-то выбить. «Да ты мате-е-ерый аферист…» — с
удовольствием тянула тетя Маня. …Через год тети Мани не стало. И Сему уже
ничего не держало в Одессе. Как раз в это время осталась одна и его дочь Лора,
и они решили уехать в Израиль. Летели через Москву. Мы провожали Сему всей
семьей. «Когда они узнают, что ты уезжаешь отсюда, каждый твой шаг по этой
земле начинает стоить сто рублей», — мрачно, но уже с некоторым облегчением
шутил Сема. В аэропорту он отозвал меня в сторону и сунул мне деньги:
«Племянник, я тебя прошу, купи часы и сделай на них гравировку: “На память от
дяди Семы”. И число сегодняшнее…» Часы эти — «Электронику» — я храню до сих
пор. В Иерусалиме дядя Сема так же, как в Одессе на Привоз, регулярно ходил на
рынок, в какой-то клуб пенсионеров, в ветеранский клуб. Словом, жил вполне
насыщенно, тем более что рядом были родные — дочь, внучка, появившиеся уже в
Израиле правнуки…
Через
несколько лет, будучи в командировке в Иерусалиме, я заехал навестить Сему и
Лору. Они жили в крохотной квартирке в знаменитой Мерказ-клите Гило. Сема
недавно перенес операцию на горле и не мог говорить, только улыбался. А глаза
его оставались такими же молодыми. Последний из сыновей старого кодымского
пекаря Азриля Файнкиха, Шимон, умер в Иерусалиме в двухтысячном году.
Аркадий
И еще один Файнких — богатырь Аркадий,
сын того самого дедовского двоюродного брата Давида, который смог выбраться из
окруженного петлюровцами оврага. Ему, кстати, удивительным образом это удалось
и еще раз — когда немцы вошли в Кодыму и устроили первый показательный расстрел
евреев все в том же яру. Давид с Аркадием были среди тех, кому предстояло
умереть.
Когда раздались первые очереди,
Аркадий схватил отца за руку и потянул за собой в яму. Сверху их накрыли тела
соседей. Ночью они выбрались из заваленного трупами яра и ушли в лес, вскоре
пристали к партизанам…
В Кодыму, где погибла почти вся семья,
в том числе, мои прадед с прабабкой, Аркадий, как и многие выжившие фронтовики
из местных, уже не вернулся. Помню, я спросил в разговоре дядю Сему, как лучше
добираться от Одессы до Кодымы. Он вдруг посуровел и ответил жестко: «Не надо
туда ехать. Нет никакой Кодымы…» Одни уезжали в Одессу, другие перебирались в
Москву. Аркадий осел в Кишиневе.
Как-то, вернувшись летом с работы,
дед, войдя в квартиру, был встречен странными взглядами соседей по коммуналке.
Будучи человеком смирным, ничего не спросил, но быстро все понял. В Москву без
предупреждения приехал из Кишинева Аркадий. Соседи впустили его в квартиру, но
комната московских родственников оказалась заперта. Аркадий очень устал и очень
хотел спать. И он, не долго думая, подцепил пальцами снизу двухметровую
двухстворчатую дубовую дверь, потянул вверх и снял с петель… Поставить ее на место сил ему не хватило, он
просто прислонил ее к стене и улегся спать.
Валька
Ну и, наконец, Валька. Сын Муни, отцов
двоюродный брат. Об этом «смирном» Файнкихе можно рассказывать часами. Мощный,
смуглый, чуть похожий на негра, с яркими темными глазами, хриплым прокуренным
голосом и истинно одесским чувством юмора. Обаяние его одинаково безотказно
действовало и на женщин, и на мужчин.
Как-то раз Валька приехал в гости в
Москву. После объятий-поцелуев, раздачи подарков, обмена новостями и семейного
застолья, Валька вышел за папиросами. И пропал часа на полтора. Волнение родных
достигло критической точки, когда деда позвали к телефону. Звонил Валька.
— Шура, я тут в отделении милиции, в
тапках, паспорта нет… Приезжай, вытащи
меня отсюда.
— В каком отделении милиции? — спросил
ошарашенный дед.
— Ребята, в каком мы отделении?
Сержант, слышь, какое это отделение? (На заднем плане — смешки и вполне
доброжелательные мужские голоса.) В таком-то, — Валька назвал адрес в двух
трамвайных остановках от дома.
— Ты как там оказался? — убитым
голосом спросил дед.
— Ну, ближайший киоск был закрыт, я
спросил, где следующий. Сказали, в двух трамвайных. Решил проехать. А в трамвае
один жлоб беременной женщине место не уступил. Раз ему сказал, два… А потом выбросил из трамвая (На заднем плане
протестующий вопль, одобрительные смешки).
— Выкинул и выкинул, а в милицию-то ты
как попал?
— (несколько мрачно) На остановке
взяли…
— Что ты делал на остановке?!!
— Ну… мы с ним добеседывали…
Валька по молодости вообще был не
дурак подраться. За что и поплатился. Из Одесского университета его на пару с
ближайшим другом Венькой выгнали «за жестокое избиение команды рыболовецкого
траулера в ресторане “Черный дрозд”». Перечитайте еще раз. Команды. Рыбаков.
Одесских. Вдвоем…
Со временем Валька повзрослел и
несколько остепенился. Но не угомонился. Однажды он приехал в Москву в
краткосрочную командировку. Уехать ему нужно было кровь из носу в тот же день.
Закончив дела, он поспешил на вокзал, — до поезда оставалось меньше часа.
Провожать взялся мой отец. Дальше — его свидетельские показания.
К билетной кассе огромная очередь,
поезд уже подан на посадку, успеть практически никаких шансов. Валька с
полминуты оценивает обстановку, утыкается взглядом в табличку «Герои Советского
Союза и полные кавалеры ордена Славы обслуживаются вне очереди», удовлетворенно
кивает головой — Ага! — и решительно направляется к кассе. «Мне только спросить!»
— твердо говорит Валька, и, поскольку в руках у него ничего нет, и поскольку он
излучает полную уверенность в своей правоте, его пропускают к окошку.
— Скажите, только Герои Советского
союза обслуживаются без очереди, а Герои Социалистического Труда — нет?
— Товарищ, не морочьте голову,
конечно, да! Давайте скорей деньги, видите же сколько народу. Куда вам билет?
Валька успел на поезд…
Сам я, кстати, тоже человек смирный.
Но иногда что-то такое вдруг прорывается, даже сам изумляюсь, что ж говорить об
окружающих. В таких случаях моя тетушка говорит грустно и многозначительно:
— Ты все-таки, знаешь, повнимательней… А-то,
тебе есть в кого…
Словно бы,
забывая, что сама всегда считала: Файнкихи — смирные… Далее >>
Назад >>
